Previous Entry Share Next Entry
[сюжет] слухи
Picasso
molloi
"Мы (...) не можем встретиться со средневековым человеком. Он сосредоточен на молчаливом разговоре с Богом, дающем о себе знать только условными знаками. Из-за того, что в средневековой темноте человек, вверивший себя авторитету, не видит себя, он не знает, что по-настоящему происходит с его существом. Священное слово, казалось бы, должно надежно хранить его. Но уверен ли он, что достаточно проникся священным словом? Не прокрался ли в его темную келью кто-то невидимый? Из-за того, что узнать это можно, только просветив внутреннюю темноту, а свет просвещения не получает позволения зажечь все свои огни, рядом с тоном экстаза или священного юродивого косноязычия мы слышим в Средние века и другой голос, сварливый, упрекающий, скаредный. Неожиданные несимпатичные ноты мы слышим у Тьерри из Шартра, когда он пишет в начале своего главного сочинения, как трудно уйти от клеветников и негодяев; или в раздражении Рождера Бейкона, когда он жалуется, как его собратья францисканцы заключили его фактически в монастырскую тюрьму, держа впроголодь и не выдавая денег на покупку письменных принадлежностей, и как во всей Европе нет приличного мастера, изготовлявшего бы хорошие астрономические инструменты, которые приходится поэтому закупать у мусульман; или в абсурдной придирчивости идеологических обвинений; или в нервной раздражительности тех сочинений вагантской поэзии, которые дают волю мрачной мрачной критике всего уклада человеческой жизни, начиная с церковного разврата. В так называемой церковной амбивалентности не нужно видеть особенной загадки. Она оттого, что в темноте ушедшего от вопросов и долженствующего пребывать в благочестивом смирении человеческого существа неизвестно что на самом деле происходит. Этот другой, сварливый голос Средневековья, недовольство окружением, раздражение на людей, упреки состоянию мира в целом, жалобы на интриги, несправедливости, обиды, ворожбу заглушается общим непременно благочестивым тоном. Нужно было дожидаться Данте и Петрарки, чтобы дребезжащая раздвоенность человеческого существа оказалась преодолена его неприкосновенным словом. Фома Аквинский сделал только половину шага к прямой речи и сам понимал это, когда перед своей скоропостижной смертью (по дороге на Лионский собор) назвал свои сочинения лишь соломой".

В. Бибихин. Язык философии. с 328

?

Log in